К сути - убежден в этом - можно лишь максимально приблизиться. Что я и пытаюсь сделать, встречаясь с разными людьми, рассказывая о ситуациях и поступках, не всегда благоприятных и благодатных, в которых волею судьбы оказывается и которые вынужден совершать человек, активно шагая по жизни
Внук мой Никита о том, какой праздник 19 апреля, в воскресенье, знает - двенадцать лет исполнилось все же аккурат в день Воскресения Христова. Однако что из себя представляет демонстрация, без которой наше поколение в юные и зрелые годы начало мая и вообразить не могло, понятия не имеет. Давно уже торжество весеннее всенародное, каковым оно было не одно десятилетие, кануло в Лету, превратившись в дополнительный выходной, в пору эту уместным оказавшийся многочисленным ныне владельцам загородных участков, где работы на шести сотках - а у многих и куда больше площадь имеется - накопилось за долгие зимние месяцы уйма. Ну а тем, у кого землицы собственной нет, еще один денек свободный тоже весьма кстати. Многие опять-таки на природу выедут, в лес, мясца с собой на шашлыки да костицы, по обычаю местному, прихватив, спиртного для взрослых, водички сладкой для ребятни. Чтобы позже долго судачить о том, как они "прикольно" Международный день трудящихся - так теперь праздник сей у нас в Молдавии называется - отметили. И никто и не вспомнит даже - ушли давно уже в мир иной те люди, которым испытать все пришлось, - что некогда в дни майские полиция в Чикаго (к Союзу СССР, тогда еще - в 1886 году - и не существовавшему вовсе, происшествие это отношения не имеет, хотя многие полагают ошибочно, что праздник первомайский власти советские придумали) разогнала жестоко американских рабочих, выступивших за свои права. А праздновать день первый мая в память о случившемся во всем мире начали по решению Парижского конгресса 2-го Интернационала, что состоялся тремя годами позже кровавых чикагских событий.
И все-таки жаль, что традиция эта - демонстрировать хотя бы раз в году, всем миром вместе собираясь, единение и солидарность, общность с незнакомыми даже тебе людьми, утратилась. С нею вместе ушло и нечто эдакое, без чего в жизни пробел как бы возник. Пустота, которую и восполняет, возможно, невольно, не осознавая даже этого, нынешняя молодежь всплесками буйства, массового протеста, чаще всего спровоцированного умелыми дирижерами, свои цели преследующими. Принимая даже формы крайние вроде погрома кишиневского в начале апреля года нынешнего. Не как старый ворчун, для которого лишь в прошлом светлое видится, говорю это. Увы, и в былом немало черного нависало. Опять-таки погром кишиневский начала апреля третьего года века минувшего. Кровавый. Бессмысленный. С многочисленными жертвами невинными. И, как оказалось, хорошо организованный царской охранкой в лице барона Левендаля, посланника в Кишиневе главы департамента полиции России Лопухина, непосредственным начальником которого был министр внутренних дел империи Плеве.
По иной причине разговор сей я затеял в канун дня, как ни поворачивай, Великого. Не секрет, что демонстрации первомайские никогда, на памяти моей, по крайней мере, не были чистым волеизъявлением тех, кто участие принимал в них. А принимали практически все, кто работал или учился. Городок наш, где родился и вырос я, едва ли не поголовно в день этот на улицу центральную - Ленина, естественно, - выходил. Не сразу все тут появлялись. Почти одновременно, однако. Действо начиналось значительно ранее. Часа за два, за три даже - в зависимости от ретивости организаторов - сходились все в место условленное. Во двор школы ли, училища педагогического, комбината строительных материалов или совхоза-техникума, автобазы - где кому выпало в будни занятым быть. И отсюда уже вытекали ручейки тонкие празднично одетого люда - правило это соблюдалось неукоснительно, хотя никто и не напоминал о нем, - постепенно, как река к устью приближаясь, силу и мощь набирая. Даже в Кагуле, где предприятий было раз-два и обчелся, школ пара-тройка да два училища, процесс сей неспешно шел. Но всегда шумно и весело. С баяном обязательным. Пением когда громогласным, когда и задушевным. Немало и оркестров духовых сопровождало колонны, пусть и не стройные, однако вполне организованные, медленным шагом подвигавшиеся к центру.
Никто не пытался увильнуть, однако, скрыться под шумок, отметившись у ответственного - таковые непременно назначались, - за явку, покрутившись пред очами начальства. Все знали, что демонстрации эти неизбежны, как смена дня и ночи. Более того - участие в них обязательно. Отсутствие по причине неуважительной - признавалась лишь болезнь серьезная, командировка, если выпадала на день праздничный, да отъезд внезапный, опять-таки не беспочвенный - каралось сурово. Однако чисто теоретически. Ибо вспомнить случай, когда кого-либо наказали - в школе, на предприятии, где родители друзей работали, в педучилище, студенткой которого сестра моя Катя была, - невозможно. Не было таковых. И не потому что начальство, сменив гнев на милость, принципиальности не проявляло. Повода никто не давал. Ну не хотел народ игнорировать массовое - в полном смысле этого слова - шествие, перераставшее после прохождения перед трибуной, на которой всех приветствовало начальство районное да лучшие люди (за честь небывалую считалось получить приглашение туда), в гулянье опять-таки массовое на площади и улице главной под несмолкающие, наплывающие один на другой звуки оркестров духовых, танцы до упаду, пение, смех и гомон голосов. Ну и, конечно же, пивко присутствовало - буфет не один на тротуарах улиц прилегающих гостеприимно открывался. Но вот что странно, с позиций дня сегодняшнего, в крайнем случае, - откровенно пьяных практически не было. Так, слегка принявших, навеселе в основном. Большинство же - трезвые.
Улица главная в Кагуле, кстати, роль особую в жизни городка играла. Не знаю, сохранилась ли она и сегодня. Вряд ли. Но в годы мои отроческие и юношеские - двадцатилетним покинул пенаты родные навсегда, в университет московский поступив, - неизменно. Не вся, правда. Три квартала только. От парка до кинотеатра, что на углу перед площадью у педучилища находился. Еженедельно, в любую погоду - дождь лишь проливной мог воспрепятствовать, снег даже приветствовался - по субботам и воскресеньям превращалась она в поля Елисейские местного масштаба. К семи, чаще к восьми вечера становилась она многолюдной. Непрерывным двойным - навстречу друг другу - потоком тек народ по обеим сторонам, утюжа неустанно тротуар, в толпе, где порой и протолкнуться было непросто. Неторопливым шагом влившись из боковых рукавов - улиц, перпендикулярно пересекавших главную, люд шествовал неизменно к парку, кое-кто и в него заглядывал. Основная же масса разворачивалась на 180 градусов и столь же неспешно, с едва ли не царственной ленцой следовала обратно. У кинотеатра все повторялось - 180 градусов, медлительность. Величавость. И так - раз за разом. Час. Два. А то и три:
Самое интересное, не юнцы одни и юницы фланировали из конца в конец "Бродвея". Взрослые - относительно, конечно, лет до тридцати в основном, хотя и за пятьдесят встречались - тоже. Негласное правило существовало. Четная сторона, на которой школа вторая была, "зелени" принадлежала. Нечетная, где ресторан, - более зрелым. И еще одно отличало потоки. У старших все больше парочками прогуливались. Или группами небольшими, где мужчины и женщины вперемешку. Молодежь кучковалась строго по половому признаку - мальчики друг с другом. Девочки - сами с собой. Ребята, правда, стремились порой барышням в кильватер лечь и далее курсом единым следовать на расстоянии минимальном. Не всегда безуспешно.
Лишенное вроде всякого смысла передвижение имело, однако, значимость немалую. Телевизоров тогда не было и в помине. В Кагуле уж точно. Об интернете и не знал никто. Даже телефон обычный редкостью несусветной являлся. Пятачок этот, отрезок улицы городской, вернее, все сразу и заменял, роль средства массовой информации играя. Эдакого клуба по интересам своеобразного, если на манер нынешний говорить. Тут и новости расходились быстро. И слухи. Ссорились. Мирились. Дела решались. А куда деться, коль жизнь провинциальная так текла? И гулянье первомайское в :.. неизменно перерастало к вечеру. Но я отвлекся, однако.
Первомай в ту пору два дня выходных дарил. И если первого весь город в центр выходил и веселился неустанно до ночи поздней, то наутро он пустел - редкого прохожего встретишь. Зато гомоном, смехом и музыкой наполнялся лес Андрушский, угодья которого раскинулись по холмам и долинам километрах в десяти от Кагула. Все поляны уютные в день этот были заняты. Местечка укромного в обширном довольно массиве найти невозможно часам к одиннадцати оказывалось: город выезжал (чаще - выходил, ибо транспорта своего у большинства не было) на маевку. Тут уж и небольшие коллективы трудовые (малые предприятия, как сейчас сказали бы), в демонстрации первомайской в силу малочисленности своей, как правило, не участвовавшие, наверстывали свое. Традиция эта, в городе нашем неукоснительно соблюдавшаяся, к рабочим сходкам исходила - нелегальным собраниям в день 1 Мая в дореволюционной России, переродившись с победой Октября (в Молдавии с воссоединением с СССР) в весеннюю увеселительную прогулку за город.
Тут уж и костры вовсю жглись с шашлыком неизменным (костицей не припомню чтобы тогда баловались, в моей жизни, по крайней мере, значительно позже, когда после университета самостоятельно уже зарабатывать стал, появилась она - мясо более изысканное для нее требуется, дорогое, мало кому по карману, в ту пору тем более), и вино рекою текло, опять-таки без последствий пьяных. И песни гремели, пляски. На маевку неизменно и детей брали. Ребятня со взрослыми день вместе проводила. Это, возможно, и сдерживало всех в рамках. Хотя, скорее, народ тогда более меру соблюдать умел. Приличия. Традиции.
Демонстрация первомайские кагульские да маевки для меня (и друзей моих) окошко в жизнь взрослую в свое время приоткрыла. Радостную часть ее, когда и отдохнуть можно от души. Повеселиться. О проблемах и хлопотах повседневных забыть. Вопреки тому что официально цель они преследовали иную, от развлекательной весьма далекую. И лозунги, неизменно к событию этому в газетах публиковавшиеся, призывы ситуацию политизировать не в силах оказывались. Звучали они с трибуны - ну и пусть, настрой общий - на единение, веселье и радость, не изменяя.
В Москве, где мне посчастливилось (один раз за пять лет студенчества всего) участвовать в демонстрации первомайской на Красной площади перед Мавзолеем Ленина с Леонидом Брежневым и его командой на трибуне в шестьдесят седьмом году (особом в жизни страны той, уже не существующей - юбилейном, пятидесятом), ситуация в целом ничем практически от провинциальной не отличалась. То же единение, повторюсь, веселье и радость. Плюс сопричастность к чему-то большому и важному, гордость, что выпало тебе жить в державе мощной, огромной, необъятной, однако сплоченной, монолитной и, казалось бы, нерушимой. Последнее, увы, не подтвердилось.
Были, правда, и отличия, масштабами мегаполиса вызванные. Если в Кагуле для каждого обязанностью (необременительной, впрочем, желанной, скорее) являлось на демонстрацию выйти, то в столице Союза СССР - честью, не всякому оказанной. Из ста пятидесяти первокурсников факультета нашего лишь пятнадцать получили приглашение в колонну Московского университета, которую без малого две тысячи человек составили. И это - лишь каждый десятый. Если бы весь МГУ разом вышел - двадцать тысяч, считай: Треть Кагула поры моего детства. Один лишь вуз! Пусть и самый крупный. В Москве их десятка два. А то и поболе. А заводов сколько. Фабрик. Школ. Учреждений всевозможных. И суток не хватит всем по Красной площади пройти.
Ну и действо это куда продолжительнее оказалось, нежели в городке родном моем. Собрались мы, помню, у метро "Парк культуры" в восемь утра. И лишь в двенадцать с чем-то на площадь Красную попали. С такой скоростью черепашьей - шаг вперед, два на месте - я никогда больше не двигался. Никто не роптал, однако. Повторюсь, состояние испытывал возвышенное такое - не передать. Переулками, в тесноте - не одна колонна наша, десятки, сотни, возможно, - к проспекту Маркса, но и все равно Охотный ряд, как пели мы тогда и как сейчас стало, - путь торили. Чтобы по ней уже, переполненной потоком неиссякаемым людским - во мощь-то какая! - на площадь главную страны впасть, словно Волга в море Каспийское.
Знавал я демонстрации и иные. Протестные, скажем. Когда народ не радость проявляет - возмущение. Неприятие чего-то такого, что без внимания и оставить нельзя. Впервые с подобным в Москве столкнулся. В шестьдесят седьмом, опять-таки, если не ошибаюсь, году. На первом курсе. Когда на острове Даманский события (речь о конфликте военном, Китаем против СССР спровоцированном) разразились. Студенческий городок МГУ, что на Ломоносовском проспекте, с посольством китайским соседствовал. Мы у зданий его роскошных - три многоэтажки громадные на газоне зеленом за забором невысоким возвышались - и собрались дружно. Никто и не обязывал нас вроде, хотя идея с плакатами прийти от ректората исходила, в демонстрации той участие принять. Все, однако, явились - коробочки общежитейские, где первый и второй курс обитали, опустели. Как и высотное здание, старшекурсникам предназначенное. И лозунги антикитайские мы дружно скандировали. И погром даже - по тем временам, ныне он на фоне того же кишиневского за детскую шалость сошел бы - устроили, закидав административный корпус, в котором резиденция посла размещалась, пузырьками с чернилами для авторучек до тушью. В радиусе пяти километров смели товар сей бесхитростный в магазинах и разукрасили пятнами разноцветными стены ненавистные. В отделение милиции многие даже - и я в том числе, попали из тех, кто усердствовал особо. Последствий это, к счастью, не имело. Переписали всех - "для порядку", как лейтенант старший сообщил, на том все и кончилось.
Чувство, правда, какое-то непонятное осталось. То ли неудовлетворенности некоей от того, что пытался добиться чего-то, но не получилось. То ли смущения, неловкости, усилившееся заметно на следующий день, когда, на учебу торопясь, увидели мы, как рабочие - из числа москвичей, они в посольстве в обслуживающем персонале ходили - художества наши, пузырьками наляпанные, соскабливали.
Два десятилетия с небольшим спустя грянули девяностые. Демонстрации многотысячные (организованные, подчас и стихийные, мирные, чаще, однако, - не очень), митинги, сборища всевозможные сделались непрестанными, будничными даже. Знаменуя слом эпох, формаций, образа жизни. Апофеозом всего в Молдавии Великое Национальное собрание стало. Которое вроде бы и точку поставило, загася, наконец-то, пламя, разметавшее людей на стороны разные. Согласив непримиримых самых. Поток неуправляемый в русло созидательное направив, казалось бы, навсегда, цель какового преуспение, мощь и развитие отечества благоприобретенного.
Ан нет. Не всякого, оказывается, устраивает реальность состоявшаяся. И не находят неудовлетворенные ничего лучшего, как возмущение свое, гнев и несогласие на улицы выплеснуть. Хорошо бы демонстрациями ограничивались. Мало им этого. Действо, от латинского demonstratie - показывание - исходящее, в погромы превращают.
И все-таки жаль, что шествия майские - объединяющие, сплачивающие, возвышающие - канули в Лету.
с Петром РАШКОВЫМ, его собеседниками и героями
http://www.nm.md/daily/article/2009/04/30/0902.html
ветер 2-4м/c северо-восточный
